Что я могу сказать… О, бедный Жорик…

Что я могу сказать… О, бедный Жорик,
Пока твой череп в мягкой кожуре,-
Что ты Гекубе, что тебе Гекуба,-
Копай могилы, водку на жаре

Дави с прохожим безутешным… Тошно
глядеть на мир, что сделан не пером,
А богом, слишком все реально,
И не поможет критик с топором.

Червь премерзкий, гладкий, потный…

Червь премерзкий, гладкий, потный,
Это ты то — зверь свободный?
Покоритель мрачных недр??

Да пока своею рожей
Ты милиметр скукожишь,
Я пройду десятый метр!

Я тут строю паропланы,
Самоходы, крестораны,
А ты роешь под меня?

Ох! Мы встретимся с тобою,
Подлый червь, готовься к бою!
Пива!
Женщин! .
..и коня…

Трамвай качается, как пьяный постовой…

Трамвай качается, как пьяный постовой.
Трамвай по чайной едет чудо-мостовой.

Коричневатой ватой прелая листва.
В заварке осени как ложечка — трамвай
Перемешает медь и муть осенних дней.
Лишь мы с тобой останемся на дне…

Я гениальнейший поэт на этой улице пустынной…

Я гениальнейший поэт

На этой улице пустынной!
Хотя, деревья, проживающие тут,
Со мной поспорить бы могли
по части рифмы.

Ах, как они рифмуют листья
С травою, с осенью, с дождем…

Теряем рифмы, братцы,
и слова теряем
И грани тонкие стираем между собой.

Я вспомнил,
Я ведь был один из вас,
Когда еще вас не было на свете!

Я — соль на губах у Ассоль…

Я высох в соль, хрупок,
Но пение пенное,
Пиная песок,
Творение воспоминая,
Тебя обнимает,
И, ноги твои обминая,
Ваяет твой след,
Заливая в песок
Горячую бронзу
Осоленных ног.
Асоль…
О море — шиповник
Шикующий щедрый
Шершавой щетиной
Осеннего ветра
Соленой
К щеке прикасаясь
Асоль
Проходишь
Как время…
Струится песок
В песочных ячейках
Отчаянно чайки
Кричат мне —
А чей Ты
Я соль
На губах
У Ассоль —
Только привкус
От вечности
Моря
и
Мира.

Человек идет по крыше…

Человек идет по крыше
И глядит во все глаза.
Человек из дома вышел
Тридцать восемь лет назад.

(Выходил он постепенно,
Раньше вышел из себя,
А потом и хлопнул дверью…
Вот как было,
Стало быть…)

Человек идет по крыше,
Оставляя позади
Жен и женщин,
Черных, Рыжих,
С Родинкою на Груди…

Погоди — кричат девицы,
Погоди — жена вопит…
Впрочем — им все это снится,
Человек один не спит

И, откинув одеяло,
Не откинув копыта,
Человек идет сначала,
До последнего листа,

И себя перелистая,
Прочитав две-три главы,
Он погонит птичьи стаи
Сквозь чердак своей главы…

Через тесное оконце
Вылезая в пустоту,
Он ползет навстречу солнцу
…и последнему листу.

Вот он вышел,
Вот он выше,
Чем положено телам,
Значит, все-таки он вышел!
Значит, — вышло у него!

Из книги «Человек идет по крыше»
Киев, Издательство «Факт», 2009.

Стоящий буквою Омега…

Стоящий буквою Омега
И Альфой бывший человек,
Непарной тварью из ковчега
Быть суждено тебе вовек.

Ты, ноя, проклинаешь Ноя,
И, рухнув в полумертвый снег,
Ты чувствуешь своей спиною,
Как кружится земля-ковчег,

В холодный космос утопая….

Ты пишешь мне…

Ты пишешь мне из жизни иной.
Письмо.

Пальцем, по моей спине.

Мы рядом лежим.
Но ты так далеко, что иные письма не доходят
В ту жизнь, в которой я теперь живу.

И я боюсь повернуться, увидеть — исчезнешь
И оставишь письмо неоконченным.

Как мы оставили непочатым
Бокал
Судьбы
Налитый на двоих…

Ты пишешь пальцем по спине
Письмо
В котором все, что не сказала

Все что
Друг другу мы уже не скажем

Наш разговор – руками –
Вот письмо допишешь,
Оденешь платье и вуаль печали

И наши руки, в воздухе всплывая,

В прощальном жесте
Нас разъединят.

Вот ведь смешно –
Протянутые руки
К друг другу –
Нас разъединят.

И мы вернемся в свои жизни
Ввернемся в одиночества свои, как в одеяла,
Которые привычней
И теплее

Чем холод
Обнаженных душ
Наедине.

Дописано письмо…

Нет, просто кончилось тепло
Которым ты писала…

Сотворение Зимы

А вьюга мглою небо кроет
И платье городу кроит
И снег осинным злобным роем
За бедным путником летит,

В лицо впиваясь, жалит, жалит.
А ветер в высоте шалит,
И, с гулких крыш срывая шали,
Их распускает… И летит
За нитью нить холодной пряжи,
В клубок свиваясь у трубы.
Весь город взнуздан, и упряжа
Его осадит на дыбы.
И он замрет, как Всадник Медный,
Касаясь челкой мутных туч,
Метель, насвистывая модный
мотив, закружит пустоту,—
И стихнет… И, взвалив на плечи,
Дырявый облачный мешок,—
Уйдет. Зима. День первый. Вечер…
И видит Бог, что это хорошо!

Сколько я молчал не молчанием…

Сколько я молчал не молчанием,—
Говорлив, бурлив был ручей речей,—
Я за ним хранил, опечаленный,
Опечатанный сейф души моей

За мешочками со смешочками,
За замочками да примочками,—
За распорами,- на раз спорами,—

Вроде — глянешь,— я спорю, настаиваю
А прищуришься через марево,—
Я сижу молчу,
А то и вовсе ушел…