Библиотека VAKh Online
ПРОЗА
Владимир Харченко

http://umka-toy.ru/ детская швейная машинка sew cool 56000 купить.

 Молчун и Темнота

Каждое утро он открывает тяжелый люк наверху. И сверху падает свет. Вниз. Серый пыльный свет. Такой отвратительный шершавый свет. От него першит в глазах. Он ломает мягкую темноту, гнет ее, вырезает в ней квадратную дыру. Он мешает мне думать. И больше всего мешает думать о свете. Конечно же, об свете истинном, мягком как темнота. А не о резком шершавом свете, который падает вниз из люка, который открывает Он.

Я называю его Смотритель. Я могу называть его как угодно. Я не могу обидеть его,— ведь я Молчун. И лицо мое не говорит с ним. А он пристально вглядывается в мое лицо, как будто ждет. Ждет чего-то очень важного для себя. Ради чего он и есть Смотритель. Во имя чего я и есть Молчун.

Нас связывает этот свет. Нас связывает еще, что-то важное, не дающее пошевельнутся мысли, освободится от этого не воспоминаемого. Освободиться и придумать новую реальность — почему я нахожусь здесь, почему Смотритель каждое утро открывает люк наверху, открывает и роняет вниз свет. Но в памяти моей, в голове, как и снаружи, за исключением этого серого пыльного квадратного столба света — темнота. Как нота, бархатная, органная, бессмысленная и мягкая нота. Звучит темнота. Когда закрывается люк. Или я, сливаясь с темнотой, начинаю звучать, дополняя собой темноту. Мы обучаем друг друга. Она меня мягкости, я ее звуку.

Когда наступает Темнота, наступает и время Творения. У меня исчезают границы, и я могу впустить мир внутрь себя. Я Молчун, я привык беседовать сам с собой, подразумевая под собой-собеседником весь остальной Мир. И когда я открываю себя и впускаю его внутрь, я окончательно уединяюсь. И мне не о чем говорить.

Даже вздыхаю. Так вздыхают, наверное, завершив какое-нибудь важное дело, требующее особой внимательности, например, когда необходимо продеть солнце в игольное ушко. В пасмурный день.

Когда я впускаю мир внутрь себя, я чувствую прохладу. Как если выпьешь залпом бокал пива, мягкого от пены. Или если путаешь свое внутреннее и внешнее Я. И вместо того, чтобы впустить мир в себя, выворачиваешься в мир наизнанку, при этом ощущая его внутри.

Чулочная философия. Способность стать бесконечно большим. Для поглощения Мира. Так и представляется этикетка висящая где-нибудь сбоку: “...для поглощения мира. Сорт 1”. И бесконечную пыльную полку тоже легко представить. В этом мире она, верно, играет роль внемирия, некоего Аида, где мир не существует, отсутствует и в наличии есть только два атрибута бытия здесь — одиночество и темнота.

Впрочем, темнота и одиночество в моем мире, который я ощущаю внутри себя, не есть синонимами тоски и потерянности. Как я уже говорил, темнота для меня это время творения, а одиночество, стало быть, его вторая координата.

Итак, закрывается люк. Он падает, гильотинируя свет, отсекая от него главное, то, без чего он не возможен. И то, без чего невозможен в последнее время и я. Теменем падаю в темноту. Свет сворачивается наверху ужом. Оставаясь над люком. И начинает звучать темнота. Как нота, бархатная, органная, бессмысленная и мягкая нота. Тема темноты.

Возможно это называют медитацией. Кто-то это называет так. Кто-то считает это собственным безумием и скрывает даже от себя самого. А может это темнота считает меня своим безумием. И поэтому скрывает меня.

Для меня уже давно не имеет никакого смысла вопрос: почему я здесь. Возможно это темнота дополнила меня до своего мягкого равнодушия. Дополнила до знания Истины Настоящего, когда Прошлое настолько суетливо и ложно, что им можно пренебречь. Решая главное уравнение — уравнение себя и мира.

Возможно, я когда-то обладал атрибутами иного мира — именем, друзьями и любимой. У меня должно быть был дом. Когда я сливался с темнотой и из любопытства хотел представить себе свой дом, то почему-то видел только злобно лающего пса. На цепи. Конец которой уходил в туман. Где должно быть и был мой дом. Который охранял пес.

Я равнодушно уходил оттуда. Точнее растворял пса. В тумане. Объединяя его с невидимым мне домом. Существующим в этом странном растворе тумана. Я был подобен алхимику, который бросает в котел в кипящую смесь, согласно рецепту Великого Делания, то сушенную лапку лягушки, то пса, то дом, то прошлую жизнь.

Я теперь умел строить из темноты. Когда я растворялся в ней, я чувствовал ее плотность и лепил из нее. Вначале это был свет. Тусклый сиреневый свет. Должно быть от трения моих пальцев о тьму. Он вспыхивал на моих пальцах, рождал их призрачный контур, и движения пальцев оставляли за собой дрожащие силуэты света. Мягкого, как темнота. И это было хорошо.

Я учился лепить из света. Однажды я так увлекся этим занятием, что даже не заметил как Смотритель открыл люк. И только когда мне в глаза ударил шершавый свет я опомнился. Я пришел в себя (должно быть из тьмы), я как нашкодивший пацан спрятал руки за спиной, стряхивая остатки света в собственную тень. Я смотрел в глаза Смотрителю, пытаясь определить — заметил ли он что-нибудь. Но взгляд его был невыразителен, как всегда. Он пусто смотрел вниз. В мой мир. Смотрел, окруженный ореолом серого света.

Я отделял свет серый от своего света. Так отмывают песок с живой плоти, вернувшись с пляжа. Отделяют неодушевленное от живого. Мой свет был продолжением меня. И я лепил из него себя. Я уже умел растворятся в темноте. Я уже научился лепить себя из света. Как это светло и чисто — быть состоящим из света. Я мог заглянуть внутрь себя, где был сиреневый свет и немного щекотно.

И я задумал побег. Естественно не настоящий. Как бежать к дому, которого нет? Наоборот,— теперь темнота была моим домом, моей вселенной, моим телом. Бежать отсюда? Я же не безумен, как бежать от собственного тела? И даже Смотритель со своим серым светом был необходимой составной моего мира, должно быть как тусклый осенний дождь. Да-да, являющий себя сверху, тоскливый несильный дождь. В общем, я решил не то что бы бежать — скорее развлечься. Показать Смотрителю, кто здесь на самом деле Главный.

Показать ему, что это не он держит меня здесь взаперти, а это я терплю его присутствие, лишь потому, что я великодушен. Показать ему как я велик, как я могу перевоплощаться. Как я могу изменять себя. Сегодня я предстану перед ним Невидимкой. Растворившись в темноте я не вольюсь в свою форму обратно, когда он распахнет свой люк.

Ах, как побледнеют его пальцы. Ах, как он будет тупо ворочать своими очами. Смотри, Смотритель, Смотри,— пропал Молчун, нет его! Я хихикал и потирал свои руки и свет плавно струился между пальцев.

Я представлял Смотрителя, его идиотский вид, когда он, открыв люк, внезапно увидит, что меня нет. Рухнет его стройный ежедневный Мир, где я есть одним из кирпичей. Если для него так важно ежедневно смотреть на меня, значит я зачем-то нужен в этой схеме Я-люк-Смотритель.

И вот настал этот день. Я чувствовал себя просто прелестно. Я плескался в темноте, растворялся в ней, превращался в тугие ужи-потоки сиреневого света и снова свивался, лаокоонился в мерцающее таинственным светом тело. Медузой проплывал в темноте, тая. Скользил, рассекая мерцанием темноту, и мягко соединялась она воедино позади.

Близилось время побега в тьму. Я начал искрами рассыпаться и гаснуть,— какое зрелище,— угли костра в ветреной ночи, плюс море, светящееся в августе, и при этом это ты, собственно ты,— наблюдающий и искрящийся, растворяющийся в мягкой темноте. Последней искрой блеснул. Затих. Жду.

Заскрипел, отворяясь, люк. И сверху упал свет. Серый свет в мягкую темноту моего мира. И появился он. Он пристально, как всегда, посмотрел вниз. Я предвкушал взрыв, я уже ликовал... но на его лице не отразилось ничего

Он долго, так бессмысленно долго и пусто смотрел вниз, пока я внезапно не понял: да, я не видим, меня действительно нет!

но более печальным было понимание, что меня не было и раньше.

2.05.98

ВЕРНУТЬСЯ


© 1998. Vladimir Kharchenko